12. Психически здоровы по должности.

“Никакое начальство не пользуется
таким почтением от своих подчинен-
ных, каким доктор психиатр от
своих помешанных”.
Вс. Гаршин “Красный цветок”.

1.
В течение многих лет случайные знакомые, узнав о моей профессии, норовят рассказать один и тот же, затасканный до неприличия анекдот.

В психиатрическую больницу приезжает комиссия
– Это, правда – спрашивает главного врача председатель, – что среди ваших коллег много не вполне нормальных людей ?
- Что вы!? – Не соглашается главный. – Явное преувеличение. Можно говорить лишь о досадных исключениях. Мой заместитель, например. Бедняга утверждает, что он Наполеон. Чушь! Всем известно, что Наполеон – это я!

Первое время я возмущался, спорил, что-то доказывал. Потом перестал. В общественном подсознании заложено, что у психиатров не всё в порядке с психикой. А против подсознания не попрешь. В зависимости от темперамента собеседники могут громко смеяться, ехидно подмигивать, тонко улыбаться или кивать головой в знак согласия. Это ничего не меняет. Более того, горячая аргументация лишь убеждает их в собственной правоте

- Ишь, как разобрало. Видно, задело за живое.

К слову, суждения подобного рода бытуют не только среди профанов. Отец современной психиатрии
Эмиль Крепелин как-то обронил, что психопатами становятся либо одаренные психопаты, либо дебилы.
Несмотря на категоричность этого утверждения, многие врачи в глубине души с ним согласны. Относя себя, разумеется, к первой группе.

Если очистить слово психопат от наслоений. Не рассматривать его, как одно из бытующих в народе оскорблений, а как медицинский термин, то в его рамках можно неплохо устроиться.
Психопатам, в части случаев, присуща и нестандартность мышления, и оригинальность, и какие-то эмоциональные всплески. Кипение страстей, так сказать.

А тут еще не просто психопат, а психопат одаренный.
Одаренными психопатами были и Пушкин, и Лермонтов, и Маяковский вместе с Есениным.
Другое дело дебил.

2.
По прошествию лет, я начинаю понимать, что первым диссидентом, увиденным мною, так сказать живьём, воочию, был врач, которого в больнице за глаза называли “дурный Сашко”.

Диссидентом своеобразным, сугубо специфическим, но тем не менее.
Всю жизнь, не считая войны и учебы “Сашко” прожил в небольшом рабочем поселке вблизи кирпичного завода.
Завод этот был выстроен ещё земством для всяких хозяйственных нужд. И родственники “Сашка” работали там, на разных должностях, с момента основания завода и до последнего времени.
Когда в больницу приезжало начальство, для его лицезрения, а также приобщения к высшим номенклатурным ценностям, сотрудников собирали в актовом зале.

Вне зависимости от рода деятельности начальника “Сашко” просил слова и задавал один и тот же сакраментальный вопрос:

- Чому? – Спрашивал “Сашко”, – до революции на заводi робив один инженер, а цегла була неначе сталь. Зараз, аж десятеро, а вона, перепрошую, як гiвно?

С этим же вопросом “Сашко”, время от времени обращался в советские и партийные органы.
Откуда в решительной форме требовали разъяснений.

- Как так, – вопрошали органы, – когда мы все, как один, строим счастливую жизнь, есть люди, которые не понимают? Что, в свою очередь свидетельствует о низком уровне политпросвещения в больнице.

Начальству почтительно объясняли
- Ничего не можем поделать. Дурак.
Начальство смягчалось и не возбухало…До следующего раза.
Из-за инакомыслия “Сашко” чуть было не лишился престижной туристической путевки.

Путевку, как инвалиду войны, выдало ему какое-то ветеранское учреждение.
- Прославит нас на всю Европу, – испугались в больнице. И отказались подписать характеристику.
Тогда “Сашко собрал свои бумаги и отправился в какой-то высокий кабинет.

- Значит с автоматом можно, – спросил он, – а туристом нельзя?
Должностное лицо смутилось. И “Сашко” отправился в Германию. Оттуда он вернулся крамольной мыслью

– Нiмцi живуть, як люди, а ми, як нiмцi.
Читатели, чья самостоятельная жизнь началась в 60-е годы, помнят, что означала покупка холодильника,
телевизора, стиральной машины. Событие. Эпоха.
У “Сашка” это получалось как бы само по себе. Без особого напряжения и проблем.
Чуть ли не первая в больнице стиральная машина. Первый холодильник.
А, когда, пользуясь ветеранскими льготами, он купил “Волгу” больница ахнула.
“Сашко” важно сидел за рулем и говорил попутчикам

- Дурний Сашко на “Волз1″, а розумнi пiшки.
Насколько удачлив “Сашко” был в быту, настолько ему не везло на работе. Он, будто нарочно, совершал
удивительные глупости.

То, в ожидании комиссии, заставлял мазать панели рыбьим жиром, “чтоб блестели”. То, собрав группу слабоумных больных, за которыми не приезжали родственники, подводил их к дороге и ласково говорил:

- Iдiть, добрi люди, додому! Ноги доведуть до рiдноi хати.
То, прошу извинения перед любителями изящной словесности, когда в отделении было украдено несколько пар предназначенных для больных дамских панталон, он вел поиски используя эффектное, но не совсем этичное средство – задирал подолы у санитарок.

Какое-то время мы работали вместе и “Сашко” надоедал мне рассказами о житье-бытье.
Время от времени он приглашал в гости, “на коньячок”.
После двух-трёх рюмок “коньячка”; секрет его изготовления я помню, но не хочу делать достоянием общественности, дабы не подрывать мощь израильской ликероводочной промышленности; “Сашко” смягчался, добрел душою и предлагал:

– Давай, я тоб1 засп1ваю…
Голос у него был замечательный. Настоящий лирический тенор. И пел он с большим чувством:
– Дивлюсь я нас небо…
Последний раз я встретил “Сашка” незадолго до
отъезда. Он заметно постарел, сдал и жаловался на болезни.

В остальном он мало изменился, Состоял членом какого-то радикального товариства. Выступал на собраниях. Чему-то учил.
– Слухай! – Сказал он мне. – Я обижен на Шевченко
- На какого? – Спросил я, мысленно перебирая общих знакомых, носителей распространенной на Украине фамилии.
- Та на Тараса Григоровича, – сказал “Сашко”, – якби в1н не пив, то пожив би ще трохи, Та, може, сказав би щось таке, в1д чого нам, його онукам, легше жилося б…

3.
Это бы странный человек. С начальством он вел себя дерзко и не шел на компромиссы. И, чем сильнее его ругали, тем охотнее лез в драку.

Как-то, на комсомольском собрании секретарь, долговязая любвеобильная дама, решила отчитать его за какое-то упущение. Это был опрометчивый проступок. Несколько вечеров подряд, выпив за ужином пару рюмок, доктор стучал в дверь обидчице и, не повышая голоса спрашивал:

- Где та длинная блядь, которая меня хавала?
На что её муж, добродушный увалень, стереотипно отвечал:
- Её нет дома.
По утрам доктор имел обыкновение жарить картошку. Приготовление нехитрой трапезы было сопряжено с массой сложностей, из-за досадного неумения продумать до конца процесс приготовления пищи и подготовиться к нему должным образом.

Обнаружив отсутствие одного из необходимых ингредиентов – жира, лука или соли, он настойчиво стучал в двери соседних квартир и требовал, делая ударение на первом слоге, чтобы ему дали “маргарина”.
Находясь в состоянии перманентной войны с уже упомянутым комсомольским секретарем, он не считал нужным освобождать её от продовольственного налога. И, пока бедняга рылась в припасах, делал козу перед носом ее дочери, черноволосой, черноглазой девочки. И говорил без всякого подтекста, чисто ассоциативно:

- У, жиденочек…
Его не любили. Начальство за непочтительность и какое-то обостренное желание ставить впросак.
Коллеги за отчужденность. И подчеркнутое инакомыслие.
Ещё была у него способность выходить на точный диагноз, основываясь на едва заметных, на первый взгляд, малосущественных мелочах.

Естественно это не нравилось. И было обидно для коллектива.
Начальство ставило палки в колеса. Врачи сплетничали. Благо поводов для этого было предостаточно. Его жена, как говорили когда-то, не блюла себя.

Потом доктор поступил в аспирантуру. С блеском защитился. Был приглашен в НИИ. Там не поладил с кем-то. Уехал в провинцию. Начал пить. И умер во время приступа острого панкреатита – бича обжор и пьяниц.

4.
Один из главных врачей, под началом которых мне случилось работать, делил своих подчиненных на случайных и неслучайных. На тех, кто попал в психиатрию, следуя призванию. И тех, кто стал психиатром силою обстоятельств.
С последними всё более или менее ясно. В любой психиатрической больнице они составляют большинство.

Это те, кто во время распределения цепляются за любую возможность и готовы стать кем угодно, лишь бы не покидать насиженных мест. Офицерские жены, чьи мужья пребывают в недостаточно высоких чинах, чтобы добиться для своих благоверных более престижных, более ценимых на выпускной институтской бирже специальностей. Близкие родственники сотрудников психиатрической больницы, пожелавшие следовать семейной традиции. И прочие, прочие, прочие.

Что же до не случайных, тех, кого в психиатрию привели внутренние побуждения, то, беря грех на душу, скажу – в наш меркантильный, мало расположенный к сантиментам век, идущие в психиатрию по призванию, вызывают в моей душе противоречивые чувства.

Разумеется, если они не вешают лапшу на уши. Не чистят перышки в день юбилея; или при выдвижении на какую-нибудь должность, дескать, всю жизнь мечтал.

Нет, раньше такое бывало. Когда интеллигентные молодые люди, шли в народ, чтобы нести “вечное, доброе”.
Наверное, так же шли в психиатрические больницы.

Сейчас, любого пришедшего в психиатрию по призванию, я бы, сперва, пропустил через сито господнее. Чего, вдруг, тебя потянуло в эти Палестины. И лишь отбросив все более или менее законные сомнения, снял бы перед ним шляпу. Святой человек.

5.
В Целиноградскую психиатрическую больницу, где мне довелось работать в начале 60-х годов, приехала группа московских психиатров во главе с профессором В.М. Морозовым.

Тогда было модно делегировать на целину корифеев разного ранга. Дабы они приобщали науку к практике
В.М. Морозов имел большие заслуги перед советской психиатрией. Он “одним махом семерых побивахам”. Разоблачил все противоречащие марксистко-ленинскому мировоззрению и, в силу этого антинаучные, учения. И сообщил об этом urbi et orbi (городу и миру) в изданной большим тиражом монографии.

На одном из многочисленных пикников, единственное чем психиатрическая практика могла в полной мере ответствовать психиатрической же науке; он, как-то вскользь, заметил, что почти во всех психиатрических больницах, в которых ему случалось бывать; работал один, а то и несколько врачей, которым можно было, как говорится не глядя, поставить шизофрению.

Теперь я понимаю, что, будучи причастным, к родившейся в недрах московской психиатрии, концепции вяло текущей шизофрении, вернее ее широкого применения, профессор преувеличивал. И, вместе с тем, готов засвидетельствовать тот факт, что врачей то ли переболевших психически, то ли несущих в себе зародыш будущего психического заболевания, как магнитом тянет в психиатрию.

У Бронислава Нушича в “Автобиографии” описан любопытный эпизод. Какого-то бедолагу одни сербские власти помещали в психиатрическую больницу. Другие, пришедшие им на смену, выписывали. Ему это надоело. И во время очередной выписки он потребовал, чтобы медики выдали ему справку, удостоверяющую его полное психическое здоровье. Справка была выдана. После чего её обладатель стал утверждать, что он единственный в Сербии человек, официально признанный психически здоровым.

Врачи психиатры , во всяком случае, до тех пор, пока они не отчебучат что-нибудь из ряда вон выходящее, психически здоровы по должности. Исходя из антитезы. Судья – подсудимый. Сторож – вор. Врач- больной.
Разумеется, судья может занять место подсудимого. Сторож провороваться. Врач заболеть… Но – это частности. Исключение из правил. Я же имею в виду принцип.

Быть психически здоровым по должности и больным, по сути, не бог весть что. И все же это много лучше, чем, находясь в другом месте, оставаться наедине со своими проблемами. И соваться в разные кабинеты, рискуя быть запроторенным в психиатрическую больницу уже в качестве пациента.

Врачи с неустойчивой психикой понимают это и, в части своей, поступают соответствующим образом.
Приобретенные навыки и знания дают возможность что-то скрыть. Что-то компенсировать. И достаточно долго держаться на плаву.

Во всяком случае, тогда, когда заболевание развивается мягко, без ярких бросающихся в глаза проявлений – галлюцинаций, нелепого бреда, возбуждения и т.д.
Некоторые преуспевают.

Один врач психиатр , известный в городе, благодаря своим амбициям и бросающимся в глаза странностям, утверждал, что его вместе с другими выдающимися экстрасенсами попросили направить свою энергию на дряхлого Брежнева и помочь ему безболезненно уйти в мир иной. Что они и сделали, тем самым, открыв дорогу для будущих преобразований.
На заре перестройки подобные утверждения были уже ненаказуемы. Более того, в глазах продвинутых и подвинутых, в части своей, больных служили неопровержимым доказательством терапевтического всемогущества. И они, что называется, валили на прием.

Другой находился в состоянии перманентного перевозбуждения. Чередуя многозначительное бормотание с пугающими окружающих выкриками, он именовал себя единственным серьезным специалистом в области психиатрии и был всерьез уверен одна из используемых им терапевтических методик была украдена ЦРУ. И ею, теперь, пользуются во всем мире.
Беседу с больным он завершал одной и той же фразой:

– Тяжелейший случай! Вам никто не поможет… Кроме меня.
И брал бешеные гонорары.