13. Путь в никуда.

В начале 50-х годов в Харькове на Сумской улице, неподалеку от памятника Шевченко стояли стенды, или, как их тогда называли, окна – окна сатиры. “Комсомольский глаз”.
Один из выпусков “глаза” попал на страницы молодежной газеты “Ленiнська змiна”. В числе прочих там был и мой текст. Довольно посредственное четверостишие, призванное усилить сатирическое звучание карикатуры приблизительно такого же содержания.

Это была моя первая публикация. С газетой в руках я носился по городу и напрашивался на комплименты.
Кто-то, чтобы отделаться, посоветовал сходить в литературную студию. Обстановка студии мне не понравилась. Вместо того, чтобы благоговейно творить высокое, студийцы, потрясая кулаками и громко крича участвовали в дебатах.
Приятное исключение составляла пожилая женщина. Несмотря на галдеж, она что-то записывала в тетрадку.

– Сочиняет, – подумал я с уважением, – творит несмотря на галдеж.
– Молодой человек, – попросила женщина, – помогите найти рифму к слову дредноут.

Я обомлел. Ко мне как к равному обратилась поэт асса. Может быть, даже член союза писателей
– Дредноут, редноут, ноут, – повторял я сосредоточенно. Ничего не получалось.

Во время перерыва я подошел к одному из крикунов.
– Брось, старик, не связывайся, – снисходительно сказал он, – известная графоманка.
Значения этого слова я в ту пору не знал, но по выражению лица собеседника понял, что он говорит о чем-то нехорошем.

Позднее, в одном справочном издании я обнаружил, что графоманией именуют болезненную страсть к
писанию, к многословному, пустому, бесполезному сочинительству.
В обиходе графомания трактуется не столь однозначно. Существует ряд хоть и близких, но не совпадающих в полной мере толкований.
Это и широко распространенное в литературной среде оскорбление. Аргументация, так сказать, противоборствующих лиц и группировок.
– Кто графоман!? Я графоман!? От графомана
слышу!!!

И констатация профессиональной некомпетентности. Недостаточной талантливости вообще, или отсутствие её проявлений в отдельно взятом произведении.
Говорили о “сиятельных” графоманах из числа литературных руководителей. И о графоманах рядовых – членов союза советских писателей. Авторов “ура-патриотических” произведений, на писанных не в силу вдохновения, а пропитания ради.
Ю. Карабчиевский в книге “Воскрешение Маяковского” обозвал литературный союз футуристов – “профсоюзом графоманов”.

Сама А. Ахматова, по утверждению Л. Чуковской, заметила как-то, что у Лермонтова наряду с безусловными шедеврами встречаются “графоманские стихи”.

Нелюбовь писателей к графоманам и очевидна, и понятна. С одной стороны без всяких на то прав, они покушаются на святое. Лезут “грязными лапами” в сваренный Богом для избранных суп.

С другой, претендуют на то, что им вовсе не предназначено. Деньги, почет и восторги общества. А этих “восторгов” в наше меркантильное время, что называется “кот наплакал”. На всех не хватает.
Лем предложил содержать графоманов в специальном концлагере. Впрочем, без лишения прав на творчество… в пределах этого учреждения.

Может быть, он что-то предвидел. Какие-то связанные с засильем графоманов катаклизмы. У фантастов бывают предвидения. А может быть, это была глава из романа. Тоже пророческая.
Отношение общества к графоманам, в целом, неодобрительное. В них видят скрытых шизофреников.
Нет, если графоман от этого что-то имеет. Пользуется какими-то благами. Тогда все в порядке.
В конце концов, каждый зарабатывает на хлеб как может. Кто-то торгует. А кто-то пишет эпопею, не уступающую по количеству печатных знаков эпопее Л.Н. Толстого “Война и мир”. А уж гонораром он распорядится лучше, чем закомплексованный гений.

А вот, если человек изводит горы бумаги, не получая взамен ничего существенного. Тогда другое дело. Тогда псих.
То, что графоманы от литературы у всех на слуху, вовсе не значит, что они единственные представители этого беспокойного племени..

Судя по старым выкладкам Ломброзо, они даже не самые представительные.
В принципе графомана может заинтересовать любая область знаний, любая отрасль. С учетом склонностей и направления интересов.

У одного поэтические задатки. У другого исследовательский потенциал Менделеева. Третий, если начнет философствовать, даст фору какому-нибудь Фейербаху.
Ну а остальное дело техники. Нужно лишь проявить себя в полной мере. Чтобы обратили внимание и воздали должное.
Ради этого графоман готов на все. Изводит себя непосильным трудом. Не досыпает. Не доедает. Отказывается от многих сиюминутных благ. Вступает в борьбу. В честную и не очень. И все это не в силу дурных свойств характера. Не из подлости. А во имя.

При всем этом графоманы беззащитны и ранимы. И то, что они не приемлют критику, вовсе не значит, что они не реагируют на неё.
Один римский император по какому-то поводу обнародовал указ, предполагавший жестокое, не соответствующее тяжести проступка наказание. Когда ему намекнули на это, император сказал:
- Кара, конечно, суровая, но её можно легко избежать. Не нужно нарушать указ.
От графомана требуется сущая мелочь. Всего ничего. Перестать писать. Оставить это неблагодарное занятие. И тогда никто ничего не узнает. Не догадается. И не упрекнет, естественно.

– Бездарен не тот, кто не умеет писать повестей, – Размышляет чеховский Ионыч, в ту пору молодой доктор Старцев, следя за перипетиями очередного повествования мадам Туркиной, – а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого.
Графоман не бросит. Это вне жанра. Он избрал свой путь и не свернет с него.

Критикуют. Тем хуже для критиканов. Не понимают. Со временем поймут. И, вообще, чем больше терний, тем ярче будут светить звезды.
Если очистить графоманию от наслоений, в первую очередь оскорбительного характера, остается два основополагающих пункта.

Один безусловный – многописательство. Причем не просто многописательство. В самом многописательстве греха нет. И даже более того. А многописательство пустое, бесполезное, совершенно бездарное.
Что же до болезненности – второй пункт. То здесь, не без определенных натяжек, разумеется, уместен принцип презумпции невиновности. В том смысле, что изначально любого графомана следует считать психически здоровым. До тех пор, разумеется, пока не появятся весомые признаки психической ненормальности.

И здоровые могут заниматься не своим делом. Вопреки здравому смыслу. Несмотря ни на что. Просто к представителям творческих процессов особое отношение. Особая оценочная шкала.
Если бездарный коммерсант – это плохо и даже опасно. То бездарный писатель, писатель-графоман, не “сиятельный”, ни член “союза”, просто графоман – человеек не от мира сего. Попросту, псих.

Это мнение стало расхожим. Попало в справочники. Вошло в быт. Тем более, что графоманы с теми или иными психическими отклонениями, тоже встречаются. И то, что выходит из-под их пера во многом связано с болезнью. И имеет, в силу этого, свою специфику, свои характерные особенности.

В писаниях шизофреников нелепость содержания соседствует с расплывчатостью суждений. Характерны противоречия, склонность к общим местам, наличие своеобразной, не всегда понятной символики, неологизмы и многое другое.
Отдавая себя творчеству, графоманы-шизофреники не всегда представляют чего, собственно, они добиваются. С реализацией замыслов, в силу этого, они не спешат. Поскольку, как правило, работают не ради сиюминутного успеха, а на века.

Сочинения графоманов-маньяков плохо скомпонованы, фрагментарны, рыхлы. В них много противоречивых, до конца не продуманных утверждений. Поверхностных ассоциаций. Ни на чем не основанных скороспелых выводов.
Желание добиться успеха намного опережает проделанную работу. Уверенность в грандиозности сотворенного, абсолютная.

Все, что выходит из-под пера эпилептика продумано до мелочи. Изобилует подробностями и деталями, подчас малозначительными.
Эпилептики работают годами, если не десятилетиями. Крайне упорны в борьбе за признание.
В произведениях психопатов – наиболее распространенной и наиболее приспособленной в борьбе за выживание группы графоманов, присутствует, выраженной в разной степени, отпечаток их личностных особенностей – демонстративная красочность и восторг истериков, подозрительность параноиков, напор эпилептоидов, необузданность гипертимов и т. д.
Ломброзо рассматривал графоманов, как промежуточное звено между гениальными безумцами, здоровыми людьми и просто сумасшедшими.

Поэт Доризо называл их гениями, отдавая дань титаническим усилиям. Гениями… лишенными таланта.
Есть и другие формулировки. Образные и не очень. Связанные с реалиями и опирающиеся на бытующие в народе представления. Всякие.
Как бы там ни было, следует признать, что существует какая-то часть населения, у которой выраженная склонность к творчеству не опирается на сколько-нибудь заметные способности.
Не дал Бог таланта. Обелил. И забыл об этом сказать. Может быть, даже что-то пообещал. Ищите, дескать, и обрящете.
И они ищут. Идут по избранному однажды пути. Идут в никуда.