Форум: психиатрия, психоневрология, психосоматика, психообразование, психореаниматология

Профессиональное сообщество врачей. Обсуждение психических расстройств, методов диагностики и лечения. Комментарии врачей психиатров, обмен опытом. Публикация отзывов о препаратах, психиатрических больницах и психиатрах. Лига особых интересов.

Сборник рассказов: «Сумасшедший мир и мир сумасшедших»

Милявский Валентин Михайлович

Кто-то из классиков страсть к сочинительству назвал чесоткой души.

Приступы творческого зуда преследовали меня с детства. Из-за лени и неумения сосредоточиться на чем-то одном я ничем не обнаруживал этого. И мог бы дожить до преклонных лет, довольствуясь ролью рассказчика. Автора отчасти выдуманных, отчасти имевших место историй. Крайне утомительных для собеседника.

Склеротики, как известно, любят утверждать, что раньше было все не так как сейчас.
— Врачи в психиатрических больницах, — говорил бы я, — были намного умнее. А больные, соответственно, глупее. И, время от времени, случалось такое, чего нынче и во сне не увидишь.
Перестройка разбудила меня, как декабристы Герцена. Я сел за компьютер и написал «Дурдом» — небольшую повесть из психиатрической жизни.

Запоздалые откровения психиатра никого не удивили. Эка невидаль — дурдом. Тут вся страна сходит с ума. И ничего. Не удивляемся. Все свелось к поискам прототипов. Те, кто не нашел себя, обиделись. Кто нашел, — оскорбились.

Отъезд на историческую родину избавил автора от необходимости доказывать и тем и этим, что он вовсе не то хотел сказать. Что, если кто-то узнал себя в ком-то, ровным счетом ничего не значит. Поскольку в повести речь шла не о конкретных людях, а о типичных для психиатрического сообщества представителях. Не более того.

Неприятное чувство дискомфорта, знакомое всем, кого не так поняли, побудило меня взяться за «Записки».
Я собирался назвать их «О дурдоме с любовью».

Помимо преемственности, заглавие должно было подчеркнуть наличие у меня целого ряда положительных свойств и качеств. Таких, как душевная теплота и расположенность к людям.

Довольно скоро я поймал себя за руку, уличив в элементарном плагиате. Не сделай я этого сам. Сделали бы другие.
— Ага! — Сказали бы они. — Мало того, что он оскорбил ни в чем не повинных людей, сделав из них прототипов. Так он ещё перетягивает их по частям из одного жанра в другой.

Тогда я перелопатил все, что мне было известно о жизни вообще и жизни психически больных в частности. И был вынужден согласиться с теми, кто не видит принципиальной разницы между миром сумасшедших и сумасшедшим миром. Ни в главном, ни в сюрреалистических деталях.

Что печально до чрезвычайности. И смешно тоже.
И тогда я решил изменить направленность своих «Записок». Остановиться на подробностях противоестественной связи сумасшедших миров. И смешных, и грустных.

Во-первых, смешное лечит. Во-вторых, если кто-то над чем-то смеется, вовсе не значит, что ему не хочется плакать.

Никакое начальство не пользуется
таким почтением от своих подчинен-
ных, как доктор психиатр от своих
помешанных».

Вс. Гаршин. «Красный цветок».

1. Как я стал психиатром .

Психиатром я стал случайно. После окончания института меня распределили в Акмолинскую область тогдашней Казахской советской социалистической республики.

В те годы направление на работу в столь отдаленные романтические места рассматривалось как признание заслуг и своеобразное поощрение. На Целину направляли лучших. В моей судьбе роковую судьбу сыграли менее возвышенные обстоятельства — месть партийной дамы. Партийная дама была не то парторгом, не то членом партийного бюро факультета и по совместительству преподавала нам детские болезни.
Эту достойную даму раздражали особые свойства моей памяти — запечатлять ненужные подробности, почерпнутые из примечаний и сносок.

В остальном я не отличался от большинства студентов. Запоминал прочитанное не лучше прочих и много хуже некоторых. Но лишь до тех пор, пока мне на глаза не попадалась какая-нибудь мелочь набранная петитом.
Эта никому не нужная дребедень, включенная автором в текст с единственной целью, чтобы придире рецензенту не пришло в голову упрекать его в недостаточной глубине изложения или отсутствия справочного материала, проникала в мой мозг и оставалась там, в деталях до тех пор, пока не переформировалась в каверзный вопрос.

В те годы ассистентские должности были отданы на откуп общественным организациям. И бывшие институтские функционеры, едва освоившие азы преподаваемой им науки, терпеть не могли, когда их ловили на частностях.
Если в области медицины эта публика чувствовала себя не очень уверенно, во всем остальном она была на высоте. И, при случае, могла показать кузькину или какую-нибудь другую мать, всем тем, которые…

Поэтому, когда в коридорах власти стал составляться список будущих энтузиастов и подвижников, туда в месте с романтиками включили несколько отпетых личностей. Среди последних значилась и моя фамилия.
Ко времени моего приезда на Целину энтузиазм «детей гнезда Хрущева», первопроходцев и освоителей улетучился. Как и они сами, в большинстве своем.

Хлеб Родине не столько романтическое, сколько меркантильно настроенное сообщество.
Одни попали туда в силу обстоятельств, более или менее добровольно. Другие тоже в силу, но уже под конвоем. Крымские татары, немцы Поволжья, ингуши, чеченцы…

Все ходили под Богом. От Бога напрямую зависели климатические условия.
Если ветер дул не очень сильно, шли дожди и остальные природные факторы тоже благоприятствовали, зерна было так много, что его не знали куда девать.

Вернее знали, но потребление не поспевало за возможностями. У присланных на уборку солдат машину можно было выменять за бутылку водки. Сама машина после уборочной стоила ещё дешевле. Из-за бешеного износа она не годилась даже на запчасти.

Время от времени Богу надоедало это безобразие. Климат портился. Урожай, соответственно падал со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Бог не подпадал под действие законов и инструктивных положений. Более того, его официально даже не существовало. Отвечали люди. Кого-то снимали с работы. Кого-то садили за тоже зерно…
Безобразий было много. Самых разных. На любом уровне. Хрущев как-то брякнул, что жители села по мере развития сельскохозяйственных успехов смогут обходиться без личных коров. Зачем это хлопотное, отвлекающее от главного занятие? Если молоко можно будет купить в магазине.

Молока, как водится, не завезли. А коров забрали. Правда, для казахов сделали кое-какие послабления.
Казахи в силу исторических особенностей в виде феодальных пережитков, не доросли до понимания.
Казахи должны были сделать выбор. Оставить у себя что-то одно. Кобылу или корову.
Казахи все равно не понимали. И не хотели выбирать. Кобыла давала кумыс. А из коровьего молока они делали сливки, масло и другие деликатесы.

Им долго объясняли. А они долго не понимали. Не понимали зачем? Кругом была степь. Коровий рай. И кобылий тоже.
В конце концов, в частном пользовании осталась одна корова. Корова директора хозяйства. Он прятал её в охотничьем хозяйстве. Маскировал под лося.

Ещё одна корова была у первого секретаря республики. Эта выдающаяся корова вместе с персональной дояркой сопровождала его в транспортном самолете. Куда он, туда и она.
Первый секретарь любил парное молоко. Молоко из-под бешеной коровы он тоже любил. И сочетая эти продукты, чувствовал себя застрахованным от цирроза печени и переживаний.

Пили на Целине много. И просто так. И в связи с официальными событиями.
На Целину приезжали высокие гости. Вплоть до членов политбюро.
Для такого случая брали пять совхозов. Из лучших. И представитель руководства говорил, куда он хочет.
Помимо отрепетированных сюрпризов из области достижений и производственных успехов. Его ждал сабантуй.
Праздничный обед в казахском стиле. С водкой. Сочетание, в общем-то, не сочетаемых компонентов, рассматривалось как проявление дружбы народов и наглядный интернационализм.

Мне случалось бывать на таких сабантуях. Правда, без члена политбюро. Не удостоил выбором. Но не пропадать же добру.

Приглашали меня как врача. Для выполнения профессионального долга в особо ответственных условиях.
Следить за приготовлением пищи. И в качестве скорой помощи. На всякий случай. Сердце там. Или желудок.
Что, впрочем, не мешало. Более того. Директор совхоза, большой шутник после каждого тоста провозглашал: — «пусть, сперва, доктор попробует, не вредно ли, а потом уж и мы….». И я пробовал.

За количество, качество и постановку вопросам в целом отвечал снабженец Яша. Этнический еврей.
Однажды Яша крупно подзалетел. Кто-то из совхозного начальства, не иначе как, памятуя съеденное в Москве на Выставке народного хозяйства, потребовал, чтобы были приготовлены цыплята табака.

Яша не был на Выставке и имел об этом блюде самые общие представления. Он был уверен, что когда начнут подавать горячее, хорошо, если поймут, что это курица, а не что-нибудь другое. И сказал на кухне, чтобы готовили без фокусов.
У Яши были неприятности. Его сочли диверсантом. Правда, без оргвыводов. Совхоз был расположен на
26-й точке недоброй памяти Карлага. В так называемом «АЛЖИРЕ» — акмолинском лагере жен изменников родины. И диверсантов, правда, бывших, хватало без него.

Как-то, по большому секрету, Яша поведал мне, что его старший брат живет в Израиле. И он тоже хочет туда, но не знает как.

Я ему тоже поведал по большому секрету. И тоже о брате.
Брат моего отца был директором совхоза и героем соцтруда. Когда образовался Израиль, все евреи нашего города говорили, что моего дядю зовут на историческую родину, чтобы назначить министром тамошних совхозов.
Случись это, и дядя, непременно, забрал бы с собой брата и выхлопотал для него должность министра просвещения. Папа работал директором школы.

Сейчас у меня не было бы проблем. Впрочем, они были бы тогда.
Целинное житье-бытье ждет своего Толстого. И ему нужно торопиться. Пока ещё очевидцы более или менее здравствуют. Потому что, когда они умрут, останется лишь то, что было написано.
Не знаю как насчет документов за семью печатями. В них может быть, что-то и есть. А вот газетами пользоваться нельзя. Вранье. И книжками тоже.

На Целину приезжало много пишущего люда. И все они дули в одну дуду. Не видели ничего противоугодного. И выдумывали, в большинстве своем, героические подробности.
Я тоже немного геройствовал. Как все. Против записи в трудовой книжке не попрешь. Не то чтобы этот факт много значил. Но кое-какие оттенки присутствовали. Можно было написать в автобиографии: «После окончания института работал на Целине…». И рассчитывать на какое-нибудь благоприятствие.

Моим недоброжелателям это не нравилось. И, чтобы умерить мои дурацкие амбиции, они рассказывали анекдот о еврее, который бросился в бурное море, чтобы спасти тонущего ребенка.

— Вы герой! — Говорили ему.
— Да. — Отвечал он. — Но я хотел бы знать, какая
зараза толкнула меня за борт?

Как бы там не было, некоторое время я работал районным педиатром. Район был немного меньше Франции. Но, наверняка, больше чем Бельгия. Может быть даже больше чем Бенилюкс.
Для любителей путешествий не работа, а наслаждение. Если работать летом. Зимой мешали морозы, бураны и бездорожье. Можно было замерзнуть в степи.

Охладев к детству, я перешел на врачебный участок. Он быль меньше района. Каких-нибудь 45 километров, от одного аула к другому.
На Целине с расстояниями не церемонились и ловили на них простаков запросто.
На врачебном участке меня сменила группа москвичей. Они горели желанием работать вместе. Им хотелось, опираясь на плечо друг друга, поднимать -медицину и сеять вечное доброе.

— Хорошо, — сказали им, — сейте. Вы будете работать вместе. Точнее рядом. И распределили по соседним участкам. На расстоянии ста километров один от другого. И более.
Потом был ещё один участок. Последний. 26-я точка.
Никакой 26-й точки на карте не значилось. Было село со сладким названием Малиновка.

Новое название, несмотря на подтекст не закрепилось. И если кто-нибудь из приезжих просил подбросить его в Малиновку, шофера недоуменно пожимали плечами.
Существовала ещё одна причина для неприятия официального названия. На 26-й точке в бывшей лагерной лечебнице разместилась психиатрическая больница. А учреждения такого рода часто впитывают в себя имя какой-нибудь местной достопримечательности.

«Белые столбы» в Москве. «Сабурова дача» в Харькове». «Шведская могила» или просто «Шведская» в Полтаве…
Если у кого-нибудь возникали серьезные проблемы с психикой, его отправляли на «26-ю точку».
Ещё можно было сказать: — «По нему «26-я точка» плачет».
Или предостеречь: — «Ты что! На «26-ю точку» захотел!»
Ну а Малиновка в эту символику не вписалась. Не вобрала в себя.
Занятия общей медициной мне надоели. Это была не работа. Это был натуральный ад. Я не знал ни дня, ни ночи. Казахского языка я тоже не знал. И это ограничивало возможности. Сковывало их.

— Что болит? — Спрашивал я на ломаном казах-
ском языке почтенного аксакала.
— Все болит. — Отвечал он на русском. Тоже ло-
манном.
— Что именно? — Настаивал я.
— Ты врач. Ты знаешь. — Ответствовал аксакал. И
стягивал с себя рубашку.

Я осматривал, выслушивал, ощупывал. Ставил диагнозы и лечил.
Со временем я прослыл знающим специалистом. Ко мне приезжали из дальних аулов и просили помощи.
Мой имидж поддерживали три медикамента. Но это были те медикаменты.
«Горячий укол» — хлористый кальций в вену. Аспирин. После него можно было пропотеть. И скипидар для растирания.
Больным нравилось. И они рассказывали обо мне своим родственникам и знакомым.
Другого распирало бы от гордости. Меня же снедала черная зависть к коллегам, врачам психиатрической больницы.
Доктора психиатры вели жизнь достойную удивления. Они ели, пили, ловили рыбу, охотились, трепались об искусстве и по другому поводу. И все это в рабочее время.

На меня же с присущей всем узким специалистам фанаберией смотрели как на плебея и черную кость.
Мне тоже хотелось всем этим заниматься. И тоже в рабочее время. Особенно после бессонной ночи и многочасового приема в амбулатории.
Я искал повод, чтобы уйти. И нашел. Меня обидело, не помню уж чем, районное медицинское начальство. А главный врач психиатрической больницы собирался в отпуск. И ему срочно была нужна замена..
В силу целого ряда обстоятельств он остановил свой выбор на мне.

На Целине такие метаморфозы были возможны. И никого особенно не удивляли.
Правил я, как писал поэт «не хуже прочих». А, главное, хорошо спал ночью и отдыхал душой днем. Ел, пил, ловил рыбу, охотился. И смотрел, неисповедимы пути твои Господи, на присланного на мое место врача, как на плебея и черную кость.
Тогда я не знал, что это начало моей психиатрической карьеры. Более того, — её вершина. Никогда больше я не занимал столь высокой должности Шутка ли, главный врач психиатрической больницы. Хоть и временный.
Я собирался уйти из психиатрии. При случае. И не ушел. Психиатрия — это на всю жизнь. Как и психическая болезнь. И желание что-то изменить, значит не так уж и много.

Один комментарий

Add a Comment
  1. Неплохой рассказ о психиатре. http://www.proza.ru/2014/01/21/1887

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Raptus.ru — Психиатрия. Творчество душевнобольных © 2007-2016